Екатерина Лопатина — личность многогранная. Актриса театра и кино, режиссер, педагог. Создатель «Звукового театра», куратор программы звукового перформанса в Санкт-Петербургском Музее звука. Участник Санкт-Петербургского импровизационного хора и Санкт-Петербургского импровизационного оркестра, театральных лабораторий и музыкальных фестивалей. Продюсер и постановщик мультижанровых проектов и перформансов. Дизайнер одежды и художник по костюмам. Но главное — опытный преподаватель актерского мастерства. 
Импульсом к написанию данной книги-практикума по системе Станиславского послужил счастливый случай. Один из учеников Екатерины, активный и творчески ненасытный молодой актер, в пору подготовки к поступлению в театральный вуз попросил — вернее, буквально потребовал! — получить возможность не теоретического (умозрительного и субъективного), а именно практического (стройного и логичного) применения всемирно известной системы работы над ролью.
«Станиславского хочу! — упрямо твердил этот ученик своему педагогу на каждом занятии, при каждой встрече, в каждом разговоре. — Напишите буквально, что Станиславский имел в виду и как это можно реально использовать в профессии. Разложите по полочкам, объясните „на пальцах“, просто и понятно. Как учебник, как методичку, как роман — как угодно!»
Собственно, мысли, разрозненные наброски и черновики рукописи у Екатерины уже были: время от времени в течение ряда лет она обдумывала теоретическую структуру будущей книги и записывала отдельные фрагменты. И вот, во многом благодаря этому настойчивому ученику, «момент истины» настал: слова, предложения и части стали складываться в единый текст, в свою очередь, построенный по неслучайной логике и в определенной системе.
Поскольку любому тексту требуется редактура, а любой мысли — «второе мнение», я на правах друга и соратника, филолога и литератора, журналиста и театрального критика была вовлечена в процесс создания рукописи в качестве соавтора и литературного редактора.
Результат нашей совместной работы над текстом о работе над ролью — перед вами.
Вам повезло: в ваших руках — не очередное теоретическое и не заумное толкование, а живой и максимально подробный, обстоятельный, именно практический разбор и анализ трудов Константина Сергеевича. Методика применения системы Станиславского описана здесь с актерской и преподавательской «изнанки», с безграничным педагогическим терпением, с хорошим чувством юмора, с понятными примерами и увлекательными заданиями, с четкой продуманной структурой каждой части и каждой главы, а главное — с ответственностью за результат и с подлинным глубоким знанием темы разговора, самого предмета и пошагового процесса погружения в профессию актера.
И нет, это не учебная, но и не научно-популярная, и не художественная литература. Пожалуй, это и не вполне non-fiction. Я бы отнесла нашу незаурядную, оригинальную книгу к формату written public talk — «публичный разговор, зафиксированный в письменной форме». Это и своего рода «расширенный конспект практических занятий». 
Дружелюбный тон и постоянные обращения к читателю как к ученику и коллеге в какой-то мере роднит рукопись с жанром эпистолярным либо документальным. Ибо это именно доверительный, уважительный и открытый разговор на равных наставника с воспитанниками, профессионала с соратниками. Разговор не устный, а сформулированный, записанный и отредактированный, отформатированный и сохраненный.
Вы тоже «хотите Станиславского»? Получите и распишитесь, читайте и применяйте!

(c) М. Кингисепп

Эта история началась тихим сентябрьским вечером, когда уже начавшие желтеть деревья стояли залитые закатным солнцем. Два гоблина шли по вилявшей между деревьев тропинке, которая то поднималась вверх, взбираясь на вершину пригорка, то спускалась в лощину, на дне которой когда-то тек ручей. Они шли молча, держась за руки. Их чуткие носы со свистом выдыхали терпкий запах листвы. Они иногда останавливались, принюхивались и крутили косматыми головами.
Два гоблина искали в осеннем лесу подходящее место, чтобы уснуть. Гоблины — очень эстетические существа, и для них не все равно, в каком месте уснуть, поэтому они ищут это место очень тщательно, ведь им еще предстоит проснутся в нем однажды.
Мы не знаем, все ли гоблины уродливы, противны и обладают премерзким характером. Эти двое были весьма и весьма симпатичны: один мохнатый, второй рыжий. Под настроение они бывали: один худым, другой пушистым, один хныкал, другой вилял хвостом, один картавил, другой занимался фитнесом.
Вместе с гоблинами жил Гнум. Он был гномом, но особенным. Иногда он встревал в гоблинские дела, иногда важничал. Часто Гнум хохотал в соседней комнате, да так, что гоблины переглядывались и хмыкали с пониманием.
Два гоблина пришли в филармонию. Фортепианный концерт, помимо спящих людей, слушали также обнаруженные гоблинами кот, мышонок на хорах и паучок, который залихвацки раскачивался на крюке под библейские опусы Гайдна.
Два гоблина пришли за продуктами на месяц, и полчаса выбирали теплые зимние колготки, периодически путаясь в размерах и требуя консультаций продавщиц.
Два гоблина пришли на корпоративную вечеринку. Один станцевал стриптиз, а второй начал курить и снимать все действо на видеокамеру.
Один гоблин положил другому ногу на пузо и ну ее чесать!
Два гоблина улеглись спать с твердым намерением выспаться, но проговорили о важном до четырех часов утра, пугая соседей громким непосредственным смехом.
Однажды два гоблина пошли покупать Гнуму коньки. Гнум хмурился, пыхтел и вообще был против, однако коньки ему все же купили. Покупку отметили поеданием пиццы, и тут уже Гнум был своими коньками доволен.
Один уставший гоблин пошел вечером в ванную и хотел было постирать, но стал делать себе маникюр. Второй заглянул с вопросом: «Не хочешь ли чаю выпить?» Получив утвердительный кивок, он включил чайник. Тут раздался хлопок, посыпались искры и вылетели все пробки. Все дела пришлось отложить.
Пришли гоблины в салон сотовой связи, услышали веселую музыку и ну танцевать!
Два гоблина решили создать музей ненужных вещей. Ненужными вещами в основном были выбраны мебель и некоторые предметы в комнате Гнума. По комнате стало трудно перемещаться, ибо гоблины торопились пополнить экспозицию и не находили в себе сил отличать нужные вещи от ненужных. Вскоре комната Гнума превратилась в забитый барахлом сарай, а чтобы Гнум не обижался, гоблины избрали его почетным хранителем музея.
Два гоблина повезли свою машину на техосмотр. Если не считать потраченных денег и времени томленья среди промасленных цииничных дядек в комбинезонах, все прошло благополучно. На радостях гоблины поехали в ресторан, откуда не смогли уехать, потому что у машины на диком морозе заклинило тормозные колодки. Если бы не принудительная помывка машины на СТО, не снимал бы один гоблин колеса перед входом в ресторан, и не терзал бы второй гоблин официанток просьбами о ведре кипятка для поливки дисков, и не пришлось бы Гнуму страшно волноваться и грозить небесам кулаком. Впрочем, ресторан получил свои щедрые чаевые. Enjoy life. Eat out more often.
Однажды гоблин спросил у Гнума, чего тот больше хочет к празднику: новые джинсы или сходить на фигурное катание.
— И того, и другого, — ответил Гнум важно, — и можно без рыбьего жира.
На показательных выступлениях международных призеров и прочих чемпионов пришлось долго-долго на контроле выгружать из карманов «все, что нажито непосильным трудом»: мобильные телефоны — два, ключи от дома — четыре, ключи от машины — одна связка, цифровая фотокамера — одна, кошельки с дисконтными карточками — два, права водительские — одна книжечка, магнитола импортная — одна.
Гнум в новых джинсах фотографировал, снимал клипы, один раз упал на трибуне и пребольно расшиб коленку, всплакнул, отстоял получасовую очередь в туалет, опоздал к началу второго действия и под конец сильно дулся.
Гоблин пререкался с гаишниками, которые не пускали машины на парковку у стадиона, громко хлопал чемпионам, заразительно смеялся, разглядывал зрителей, следил за телекамерами, приветствовал губернатора города, пел стоя гимн великому городу и без устали размахивал флажком.
Вечером по телевизору показали повтор. На экране впечатление не то, конечно.
Один гоблин решил поехать в Москву по делам, долго и мучительно собирался, заранее купил билеты в оба конца, составлял списки вещей и выяснял про регистрацию.
В столице было шумно, людно, холодно, накурено и забавно. Гоблин узнал много нового, много думал, мало ел, почти не спал, бесконечно говорил по мобильному телефону, вообще не смотрел телевизор, встречался, общался и иногда слушал по ночам хорошую музыку. Посетил лекции в университете, арт-салон, мюзикл, кучу кафе и ресторанов, пару раз даже был в гостях, хотя в Москве это не принято.
В Москве гоблин сильно тосковал по дому. Вернувшись домой, сразу принялся скучать по Москве.

© М. Кингисепп

Берлин — Санкт-Петербург, 1995 год

«Привет! Спасибo за письмо и поддержку!
Мы тоже тут все ходим на ушах — я учусь, работаю где только можно и мать-мать-мать. Впрочем, тебе это все хорошо знакомо.
Мои родители тебе уже, наверное, о моей жизни здесь много рассказывали. И еще расскажут. В Германии хорошо, хотя и трудновато, но при этом очень тоскливо. Ленинградское детство и петербургская юность дают о себе знать периодически.
Я посылаю парочку фотографий своего отпрыска. Как твой? Мне очень любопытно. Мы с ребенком общаемся на двух языках (отгадай, на каких!), поэтому он еще не слишком говорить хоть на каком-то (вот сейчас сидит и молча посыпает яблоко солью). Но все понимает. Он ужасная обезьяна, корчит гримасы без конца и всех изображает, копируя мимику и движения. Моя мама утверждает, что я начала говорить значительно раньше.
Мы пока не можем сильно путешествовать по свету, но я дико хочу приехать домой. Пойдем с тобой снова на крышу загорать, две старые тетки. Помнишь, как мыы загорали на твоей крыше и готовились к сессии? У нас было два бутерброда. И два масляных песочных печенья «курабье». Мы махали рукой человеку в кабинке подъемного крана. Чтобы он к нам стрелу развернул, а потом испугалисб, что он к нам на крышу залезет и мы историю не доучим никогда.
Я мечтаю посмотреть на солнце сквозь витражи в твоей парадной. На втором этаже — журавли у пруда, на третьем — яблоневый сад, а на последнем, перед чердаком, - не помню. Кажется, что-то про море?
Скажи, а корюшкой пахнет в апреле? Я весной все время вспоминаю, что пока дойдешь с Сытного рынка до дома, из каждого второго окна на Петроградской запах огурца, потому что все жарят корюшку. Пожалуйста, купи для меня килограмм — нет, два! — корюшки, когда будет, и засунь в морозилку. Я приеду, разморожу, пожарю и съем.
Мне очень будет интересно посмотреть, как молодое поколение («наша смена») будет играть, а мы — болтать. Ты знаешь еще что-то о ком-то из наших?
Целуй дите. Береги себя. Целую».

Санкт-Петербург — заграница, 2002 год
(Пожалуйста, передайте это письмо тем, кто несколько лет назад жил по этому адресу)

«Почему не пишете? Почему пропали? Когда приедете? Как вы там?
Я волнуюсь. Я скучаю. Вы обещали...
В Питере по-прежнему: красиво, грязно, странно, здорово, белые ночи никуда не делись, тополиный пух все так же лежит сугробами в июне, и еще грядет юбилей города.
Петроградская сторона теперь что твой Париж. Бутики, кафешки, клубы, скверики с чистыми газонами, аккуратными скамеечками и чугунными оградками.
Но воздух тот же. Закаты над Финским заливом родные. И на салют все не идут к Петропавловке, как жители других районов, приезжающие сюда на метро. Салют мы, жители Петроградки, по-прежнему смотрим с балкона.
Витражей в моей парадной больше нет. Их постепенно растащили по кусочкам. Какие-то подростки написали на остатках краской из распылителя «Виктор Цой жив» и «Алиса». Потом вместо этого вставили простые стекла. Зато понастроили много новеньких модных и престижных домов с бесшумными прозрачными лифтами.
А наш лифт так и не работает, и сетка вокруг него совсем запылилась. Почтовые ящики без крышек, многие разломаны. В нашей парадной снимают уже не помню какую по счету серию «Ментов». Нет, вы видели? У вас же принимаются центральные российские телеканалы.
На мой чердак теперь не попасть, даже через «потайной лаз», благодаря которому я попадала на соседнюю крышу и следила за прохожими, бредущими проходными дворами. Один раз я так увлеклась, что даже перепрыгнула дырку между домами — где-то с полметра. Сейчас я бы ни за что не рискнула. Сейчас — ответственность за детей. Но тогда страха не было. Я чувствовала себя кошкой.
В тот день я еще увидела с крыши одно странное место, между моей улицей и Чкаловским проспектом. Есть там маленький двор-колодец, в который смотрят всего три окна — на шестом этаже, на пятом и на третьем. Абсолютно глухой дворик без входа и выхода, размером с каморку папы Карло. Я еще подумала, что если туда ненароком упасть, никто никогда не узнает! Разве только случайно выглянет в окошко или посмотрит с крыши, как я... Давно ничего не слышала про Славку, который «Слава КПСС». Мы с ним на пару учились «пить, курить и развратничаать» на нашем чердаке. Сидели на балке два дуралея, шестнадцати и девятнадцати лет, и круто так в темноте при свечке раскуривали модные в то время длинные коричневые сигареты St.Moritz. Было ужасно противно, но зато мы чувствовали себя «как большие».
А в другой раз мы украли у родителей бутылку коньяка и распили ее на чердаке прекрасной белой ночью. Нам стало так весело! Мы сползли вниз на улицу, падая и хохоча, и пошли гулять по улицам вокруг Большого проспекта. Было раннее утро, светило солнце, и редкие прохожие все поголовно казались нам такими смешными и милыми!
Чердаки теперь все закрыты: терроризм свирепствует. Так что и на крыши почти не попасть. А если и залезешь, тут же из окон заметят, и через несколько минут тебя снимут с крыши пожарные и передадут милиции. Милиция ни за что не поверит, что ты на крышах всю молодость провел, жизненно важные вопросы решал, влюблялся, мечтал и учился целоваться.
Зато все жители Петроградской умело срезают путь проходными дворами и переходят улицы наискосок, невзирая на пешеходные переходы, на любой сигнал светофора, игнорируя все знаки дорожного движения. Если надо свернуть на соседнюю улицу, «петроградцы» не пойдут до угла — они найдут сквозную парадную.
Я вот сама недавно оказалась на улице Ленина и поймала себя на том, что перехожу ее под углом, автоматически двигаясь своим школьным маршрутом: от трамвайной остановки к Матвеевскому садику и через него, потом срезать угол перед перекрестком, и далее двумя дворами к Австрийской площади, за которой на улице Мира стоит моя бывшая школа. Иду и буквально про каждый дом на каждой улицее Петроградской думаю: я знаю, кто живет здесь на пятом этаже, а в этом доме — на втором, окна во двор слева, а в этом...
Это я себя обманываю. Никто там уже не живет. То есть я теперь никого не знаю. Там чужие люди, а мои одноклассники разъехались кто куда. Самое ближнее — это Москва. Самое дальнее — за океанами...
Про любимую нашу английскую спецшколу рассказывать горько. Учителей, как и вас, иных уж нет, а те далече. Ботаничка Людмила Степановна умерла два года назад от рака. Русичка Мария Григорьевна попала в аварию, и ей ампутировали ногу. Она лежит в болнице и плачет. Историк Васильев пропал. Никто совершенно не знает, где он. Телефона у него по-прежнему нет. А на звонки в дверь никто не откликается уже больше года. Математичка Евгения Павловна очень болеет. А химичка Нина Ивановна ведет продленку в младших классах за гроши, только бы оставаться в школе. Там куча новых молоденьких училок, которые никого из наших не узнают или не помнят.
Около школы теперь стоят в ряд дорогущие иномарки родителей, и еще сделали такие модные штуки на проезжей части, на которых машина подпрыгивает, чтобы сбавить скорость. Осторожно, мол, дети.
С некоторых улиц убрали трамваи, с нашей тоже. И не слышно скрипа поворачивающего трамвая по ночам, и не видно на потолке света отражающихся искр, которые сыпались всегда с проводов. Поэтому у меня не получается больше мечтать — тихо и темно по ночам в комнате.
И еще не горит то окно напротив, где всегда жил художник. Мы так с ним и не познакомились. У нас на Петроградской в основном ведь ночные люди. В три часа ночи, бывало, посмотришь — почти половина окон светится.
Сейчас окна все темные. И корюшку стали продавать в супермаркетах в герметиичной упаковке. Она не пахнет потому. И из окон за стеклопакетами не пахнет ничем.
А в парадных неистребимый кошачий дух, но пейзаж на улицах какой-то европейский: иномарки, кинотеатры, казино, ресторааны, пробки на дорогах. Если не видно Невы, то иногда и не поймешь, то ли ты на Петроградской в Ленинграде, то ли затерялся среди улочек неизвестного города неизвестной страны.
Так что можете не приезжать. Не заметите разницы.
Обнимаю вас. Люблю. Жду».

© Издательский дом Hachette Filippacci Shkulev, 2003
© М. Кингисепп

Вы уже отмечали в этом году День жестянщика? Должны были отметить, если вы — автомобилист. 
В этот знаменательный день выпадает первый снег, на дорогах, как говорится, гололедица, а вы выезжаете со стоянки или из гаража, в лучшем случае, на так называемой «всесезонке» — это такая резина, которая годится в любое время года. Хорошо, если служит она всего один сезон. Плохо, если уже много лет вы на ней выезжаете со стоянки или из гаража. И беда, когда гололед и мокрый снег, а резина у вас «лысая».
В этом случае граждане, называемые в России автолюбителями, по полной программе отмечают всероссийский День жестянщика. Того самого, который «малярно-кузовные работы». Выстучит, прошпаклюет, высушит, покрасит, сто баксов сдерет.
То бишь бьются граждане на радость жестянщикам. Сталкиваются их авто друг с другом, ибо тормоза не тормозят, лысая резина покрышек скользит бессовестно по коварной гололедице, а дистанцию никто не соблюдает, и по привычке все едут «накатом» (на нейтральной передаче с целью извечной экономии бензина), и всех самым безобразным образом «осторожно, на повороте выносит». Хорошо, если слегка. Но бывает, что и на тротуар, где-то и дело шлепаются под колеса не переобувшиеся на зиму пешеходы. А случается, что и на встречную полосу, где иногда навстречу почему-то едут другие авто на такой же «лысой» резине, за рулем которых люди вцепились в руль и выпучили глаза от страха и ужаса, проклиная тот день, когда они «сели за баранку этого пылесоса».
Весь ужас обычно в том, что зарплата у автолюбителей случается гораздо позже Дня жестянщика. Они рассчитывали накопить на комплект зимней резины где-нибудь к декабрю, то есть к календарному началу зимушки-зимы, а в ноябре оказались, как всегда, не готовы. 
Пока стоите в пробке, опустите стекло, поговорите с соседом по несчастью. Скорее всего, он едет к товарищу одолжить денег, чтобы выгрузить из багажника все то барахло, коим об был благополучно забит все лето и осень, поручить домочадцам разобрать дома антресоли и разместить там это вышеупомянутое барахло по возможности равномерно, потом поехать в магазин «Колесо», забить багажник новыми шипованными покрышками, матерясь и перекладывая в салон промасленные тряпки, сломанный домкрат, просроченную аптечку, гаечный ключ «на сорок» и рабочую перчатку на правую руку, и в конце концов поздним осенним (зимним?) вечером занять очередь у ларька с надписью «шиномонтаж». Там он станет курить, беседовать с другими автолюбителями, выслушивать и давать советы, снимать колеса с помощью сломанного домкрата и одалживать домкрат у других, выбираясь из-под упавшей машины.
Поскольку шиномонтажи в день жестянщика работают, как ночные клубы и рестораны, до последнего клиента, то у автолюбителя есть все шансы глубоко за полночь завершить процедуру снятия / балансировки / установки колес, забить багажник снова — летней уже резиной, запачканной машинным маслом, первым снегом и простой грязью. Той же ночью поднимет он с постели своих домашних и накричит на них, усталый, злой и замерзший. Теще будет предложено отмывать в семейной ванне грязные покрышки, жену заставят снова разбирать антресоли, потому что места для летних колес так и не освободилось, и ребенка разбудят, чтобы запихнуть к нему под кровать пару отмытых шампунем покрышек, которые — хоть плачь! — не поместились на эти проклятые антресоли.
Ближе к утру можно будет и выпить с облегчением, то есть собственно отметить праздник по исконно русской традиции. Главное, чтобы к утру протрезветь, для чего сонная жена должна будет, несмотря ни на что, сообразить закуску.
Утром в пробке сосед по несчастью опустит стекло и любезно укажет довольному нашему автолюбителю, что у него грыжа. В смысле, вспучилась одна покрышка на ведущих колесах, и на первой же яме «рванет». В смысле, порвется, лопнет, и машину закружит, и будет авария. Вот уж мама дорогая!
Тут следует одолжить у этого замечательного соседа по пробке мобильный телефон, если своего нету, и совершить звонок на работу. Шефу придется сказать, что эпопея продолжается, и жестянщики требуют продолжения банкета. В ближайшие часов шесть-восемь работник на службу явиться никак не сможет, ибо должен поехать в магазин и по закону «О защите прав потребителей» требовать замены товара ненадлежащего качества, то бишь бракованного колеса, которое ему эти сволочи всучили накануне, не разобравшись, а он жить хочет, и у него дети малые семеро по лавкам.
В магазине скажут, что за несколько лет успешной торговли зимней шипованной резиной этой фирмы такой странный случай «грыжи» произошел впервые, и не может этого быть. Поэтому следует автолюбителю потихонечку, на скорости 40, максимум 50 километров в час, отправиться ровно на другой конец города, потому как только там расположен сервисный центр, в котором работает эксперт по колесам, который произведет первичный осмотр и сделает заключение, согласно которому колесо в магазине заменят или же, наоборот, обвинят автолюбителя в том, что он всю ночь на новой своей шипованной резине гонял по улицам как дурак и попал, небось, несколько раз колесом в яму, из-за чего и вылезла на колесе «грыжа», потому что ездить надо уметь, понятно, товарищ?
В сервисном центре на автолюбителя накричат, потому что у них запись и очередь, и предложат самому снять колесо, невзирая на полученное образование, и подождать часа два-три на морозе и на ветру, потому что не предусмотрено на краю города, около маленького ангара, окруженного автолюбителями и их машинами со снятыми колесами, ни кафе, ни туалета, ни «комнаты отдыха», где томящемуся в ожидании окончания обслуживания автолюбителю должны были бы предложить, по идее, горячий кофе, свежую прессу и просмотр телепередач. Автолюбитель выкурит сигарет десять, несколько раз прогреет машину, один раз сбегает за угол или во двор по нужде, простудится окончательно (ибо замерз уже прошлой ночью у шиномонтажа) и к вечеру получит экспертное заключение: «Виноват шиномонтаж». Плохо, гады, установили покрышку на диск, отчего образовался порез и вспучилась новая дорогая шипованная резина. 
Выхода у несчастного автолюбителя три: либо ставить колесо на место и с риском для жизни ехать бить морду шиномонтажу, либо покупать в ближайшем магазине такую же покрышку той же фирмы и размера и менять, либо, если таких же нет, покупать две покрышки другой фирмы (чтобы, как гласят правила дорожного движения, рисунок протектора совпадал на колесах, установленных на одну ось). 
Это если деньги есть. Если нет, то можно воспользоваться услугами общественного транспорта, как большинство населения, и набить морду всем, включая начальника, который будет иметь неосторожность пожурить автомобилиста за появление на работе в неподобающем виде в конце рабочего дня, а также жену, которая с порога начнет пилить, мол, говорила я тебе еще летом…
Некоторые так и справляют День жестянщика до самого Нового года. Потому как-либо денег так и не удалось получить в качестве зарплаты или одолжить у товарищей, либо колеса нужной фирмы и размера так и не завезли больше никогда в магазины города, либо понадеялись автолюбители на русский «авось» с постоянными оттепелями, либо покорно ждали, пока в них кто-нибудь «въедет» или они кого-нибудь «стукнут», либо решили не ездить на машине, а пользоваться общественным транспортом, пока обстоятельства не сложатся хоть каким-либо образом, но благоприятно.
Поэтому, когда на дорогах случаются дорожно-транспортные происшествия, это означает, что автолюбители отмечают День жестянщика. Он подкрался незаметно. Не все оказались к нему готовы. Никто не рад ему, кроме самих жестянщиков и примкнувших к ним работников шиномонтажа. Никто друг друга не поздравил. Не транслировали по центральным телеканалам концерты звезд российской эстрады в честь жестянщиков. Не вывешивали гирлянд на центральных улицах города и не выходили на демонстрацию.
Потому что День жестянщика наступил в каждом городе в разное время. Просто выпал снег посреди осени, на дорогах образовалась гололедица, а мы круто рулим, себя не любим, на других плюем, машины свои не уважаем, праздники отмечаем, веселимся. 
Больше ничего не случилось. Просто наступила зима.

© М. Кингисепп

А вчера из двери выпал аккуратно сложенный тетрадный листок в клеточку, внешне напоминающий школьную записку. Листочек гласил, цитирую:
«Закрой свою мастерскую
против весь стояк, что ты
стучишь день и ночь никому
покоя не даешь, люди с ночной
работы приходят и ты не даешь
отдохнуть. Если не прекратишь
стучать, то развернут твою
всю голубятню. Мы предупредили.
Не обижайся».
Конец цитаты.
Я пожала плечами и хотела было выбросить сие послание, но, подумавши, решила быть на высоте и не обращать внимания на всякие бумажки без подписи и адреса. Впрочем, на обороте стоял номер моей квартиры. Но я все равно «уронила» это на пол и закрыла дверь.
Однако соседи мои проявили удивительную по нынешним временам сплоченность, братство и прочие чувства гражданской ответственности. Всяк в подъезд входящий, в ожидании лифта (а живу я на первом этаже) обращал внимание на листочек под ногами, не ленился поднять его, внимательно читал, шевеля губами, затем занимался некоторой мыслительной деятельностью, хмыкал и аккуратненько так вставлял записку в дверную щель моей квартиры. На место, значит.
Когда мне это надоело, я забрала записку, вооружилась диктофоном и отправилась прямо в соседнюю квартиру к своей «любимице» — старушенции с командным голосом и фигурой кавалериста. Это если не душа подъезда, то его сердце, легкие и печень. Возможно, даже мочевой пузырь. Это классический активист-идеолог, регулярно проводящий собрания у подъезда, открывающий бурные дискуссии по любому поводу или без оного, борец с жилконторой, пастух жильцов и драчун с ветром. В детстве мы таких называли «Борис — предводитель дохлых крыс».
А предыстория появления этой записки такова. Вот уже несколько недель какая-то сволочь действительно стучит с разных сторон, в разное время суток, разными предметами с малоприкрытым садизмом, граничащем с мазохизмом. Словно одновременно у всех соседей в квартирах и за компанию у дворника в подвале начался ремонт. Кто-то с упоением долбит стены, ковыряет трубы и вообще занимается бессмысленными вещами вроде попыток заменить отсутствие электродрели наличием молотка с долотом. Это когда вместо нескольких секунд, которые уходят на сверление дырки в бетонной стене специальным инструментом, у человека занимает несколько часов попытка продолбить нужное отверстие старым молотком, правой ногой и через левое ухо. Ухо при этом у него явно глухое.
Звук идет отовсюду: из-за стены комнаты, из-под пола, раздается где-то в потолке, настигает на кухне и громыхает со стороны лестничной клетки. Иногда не только днем, что еще можно понять, но и ночью, причем свет нигде в окнах не горит. Все это накладывается на общеизвестную беду нижних этажей и проблему старых домов с их изношенной системой канализации: при попытке помыться краны завывают, как сирены противовоздушной обороны, и трубы гудят, как отплывающие пароходы. В стенах ванной что-то потустороннее трясется, кряхтит и заходится в экстазе. Особенно зловеще это звучит поздним вечером и ночью.
Можно, конечно, настроить воду так, чтоб не гудело. Но тогда из крана льется либо ледяная струя, либо крутой кипяток. Чтобы не превратиться в синего моржа, страдающего хронической пневмонией, или в красную вареную сардельку, приходится мыться нормальной теплой водой, но с ужасающим воем и грохотом. В этом никто не виноват, кроме законов физики, наличия во всех домах мира первых этажей и еще, разве что, издержек прошлого с массовыми дешевыми застройками и прогнившими трубами, заполненными ржавчиной, воздухом и чем-то еще гнилым. Однако сходки у подъезда, прямо под моим окном, заканчиваются обычно призывами разбить стекла тем, у кого в трубах гудит, и вариациями русского мата.
Когда я въезжала в эту квартиру на первом этаже, я ни о чем таком не подозревала. Но в первый же вечер ко мне вломилась женщина в рейтузах и в шляпе и заявила: «Надеюсь, вы к нам надолго приехали. А то жили тут всякие... Бог весть кто, мы уже тута все перепугалися. Так что или живите долго, или съезжайте отсюдова». С тех пор я знаю, как ее зовут, эту мою соседку слева. Других соседей по имени я до сих пор не всех знаю, но это имя я на радость всем своим гостям даже записала на стене в коридоре, пока шел потихонечку мой скромный ремонт. Почти полгода в коридоре на белых стенах, подготовленных к поклейке обоев, зеленой краской было начертано: «Зинаида Акимовна, соседка за этой стеной».
Сначала Акимовна упиралась и на мои приглашения зайти и посмотреть, что это не мы стучим со всех сторон, отказывалась под предлогом, что она, мол, уже ужинать села. Но, завидев диктофон, Акимовна воодушевилась и принялась рассказывать ему, что «вся парадная встала на дыбы» и пойдет на нас войной, потому что все решили на общем собрании объявить виноватыми нас, новоселов — ведь не среди своих же искать виноватых-то. Устав митинговать, Акимовна решилась наконец самолично произвести осмотр моей квартиры и убедилась, что у нас нет ни ремонта, ни чеканной мастерской, ни даже голубятни.
Она обещала передать это «всему стояку», то бишь взволнованным бабушкам, ежедневно митингующим на скамеечках. «Я знаю эту женщину, которая ЭТО написала, — доверительно сообщила мне Акимовна, беря меня под локоток. От нее неприятно пахло чем-то затхлым. — Я этой женщине передам, что у вас тут все чисто».
А сегодня вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояла какая-то растрепанная женщина, похожая на Бабу-Ягу, в ночной рубахе и валенках, и надрывным скрипучим голосом кричала, перекрывая свист крана, рев труб в ванной и шум стиральной машины, отжимающей белье. Общий смысл ее беспрерывного вопля сводился к следующему: немедленно прекратить! От свиста и гудения она не может спать, поэтому предлагает нам не пользоваться такими коммунальными услугами, как горячая и холодная вода, за которые мы ежемесячно вносим квартирную плату. Сама она живет на где-то выше третьего этажа, и в ее трубах не гудит. Ей кажется, что это дает право ненавидеть жильцов нижних этажей как класс и перекрыть у них воду к чертовой бабушке.
Чтобы не мылись и не стучали, потому что Баба-Яга и весь стояк против.

© М. Кингисепп